Buy online russian books in the New London bookshop, UK
Russkiy Mir

Russian-Language bookshop

tel. +44 7837 800994

Все новости

Литсеминар: обсуждение рассказа Аллы Солдатовой

Литсеминар: обсуждение рассказа Аллы Солдатовой

Литературный семинар APIA. Обсуждение рассказа «Скользяцая по Реальностям» автора из Лондона Аллы Солдатовой.

Чтеверг, 16 февраля 2012г. в 18.00.

Russkiy Mir Bookshop. 23 (Basement) Goodge street. London W1T 2PL

tel. 0207 4366390.

Вход свободный.

                                 Скользящая по Реальностям.

 

    Стоял январь. Но даже для ровной Лондонской погоды, без резких сезонных перепадов температуры, день невозможно было определить ни в осень, ни в весну, ни — тем более — в зиму. С неба свисало плотное пуховое одеяло из посеревших облаков, земля надышала пара, а все равно казалось, что откуда-то пробиваются яркие лучики и добавляют красок во все обозримое.

   Леся плыла — иначе и не скажешь — вдоль узкого влажного русла асфальтового полотна мимо ив, сонно покачивающих ветвями-руками, подтянутых кипарисов, стоящих на дозоре парка и никогда не снимающих своих зеленых мундиров,  островков нахально зеленеющей острой травки и изредка попадающихся на пути чугунных швартовательных тумб. Когда-то давно на месте этого парка был док, и швартовались корабли.

      Еще вчера по всему Лондону буйствовал небывалый ураган. Трое бесконечно тянущихся суток с ума сошедший ветер вздымал, как на дыбе, ни в чем не повинную воду пожилой и чопорной Темзы и крутил в гигантском барабане все, что не успело закрепиться. В воздухе, перемешанном с водой, летали пакеты из супермаркетов, отвязались от парусного центра и взлетели пластиковые байдарки, сорвался и нелепо захлопал тряпичными крыльями рекламный плакат пива Гинесс. Птицы исчезли, и только один, не успевший вовремя скрыться, тугодумный гусак взмыл в воздух, рассчитывая против ветра перелететь через крышу четырехэтажного дома и переждать ненастье в луже у фонтана, но застрял на полпути. Пару раз отчаянно протрубел, с опозданием  вспомнив о своем ожирении, и еле спланировал на старое место. Даже фонари гасли в испуге, и то тут, то там в окнах пропадал свет. Но, наконец, генеральная стирка закончилась, и к утру на город сошел такой покой, такая тишь, какая случается в доме после грандиозной весенней уборки, после которой изможденная, но довольная собой хозяйка падает на постель и проваливается в сон.

 

      Парк — на удивление — был сегодня абсолютно безлюден. . Но от этого его собственная жизнь обозначилась еще резче. Леся хорошо изучила характер любимого парка;  сегодня он хотел побыть наедине с самим собой. Она дошла до двух спаренных скамеек, села и раскрыла томик Эдгара По, но так и не смогла вникнуть в суть прочитанного абзаца: навязчивая догадка, что она помешала этим двум скамейкам, как двум влюбленным, о чем-то перешептываться, держась друг за друга, согнала Лесю с места. Отойдя от них подальше Леся стянула с тонкой руки перчатку и отбросила со щеки темную гладкую прядь. Снова, в который уже раз в своей жизни, отметила нереальность, иллюзорность то ли своего собственного существования, то ли окружающего ее мира. Все было, вроде, так, — и не так. Мир вокруг вибрировал на разных волнах, словно взбесившийся радиопередатчик, и Леся попеременно ловила то одну, то другую волну, не в силах отключиться от сети.  И такие моменты стали приходить все чаще, — так часто, что уже почти не вызывают удивления. Только иногда машинально подымается к лицу рука, — то ли стянуть с глаз (или, все-таки, с сознания?) невидимую пленку с навязанным  фильмом, то ли проверить, не спит ли. В такие минуты для Леси практически исчезало земное притяжение, и не только в ноги, но даже в голову и сердце втекала невесомость. С опытом Леся поняла, что нужно  предпринимать, чтобы не соскользнуть в параллельную  реальность: нужно срочно целиком и полностью  погрузиться в работу, или самозабвенно заняться спортом, или — как сейчас — немедленно бежать на природу, чтобы «заземлить» себя.

       Но время от времени такие состояния все же застигали врасплох. Когда Леся запаздывала распознать первые признаки вклинивания другой  реальности в общепринятую всеми и привычную, с ней случались необычные вещи. Однажды весной, например, с ней на совершенно понятном языке заговорила обычная городская ворона. Подпрыгивая на высоком бордюре, свернув голову набок, птица несколько раз зыркнула на Лесю черным глазом, каркнула, а потом скороговоркой базарной торговки поведала, что люди совсем перестали ей давать поесть, а она ведь и не для себя совсем попрошайничает, себя уж она как-нибудь прокормит, а просит для птенцов, их кормить надо, и, хоть и супруг попался заботливый, детишек подкармливает, им все мало. Леся сначала ошалела, а потом внимательно дослушала и искренне огорчилась, не обнаружив при себе ничего съестного. Ворона не обиделась, — сказала, что и за сочувствие спасибо, а то и пожаловаться кекому и за просто так довольно долго провожала Лесю. После той встречи в Лесе поселилось стойкая уверенность, что и она может точно так же зыркать одним глазом, похлопывая по бокам крыльями, может так же легко и быстро, буквально с парой взмахов, поднять себя в воздух и приземлить на остроконечной крыше самого высокого дома, с которого так хорошо и далеко все видно, а самое главное — улетать в безопасное и недосягаемое место из потока спешащих, озабоченных, что-то вечно кричащих в свои маленькие говорящие трубки людей. Леся сначала со стыдом, а после — как будто ей кто-то вышептал важно-детский большой секрет — с веселой задорностью поняла, что и она — ворона.

      В другой раз, когда Леся прогуливалась вблизи полуразрушенного замка Дюка Камберлэнда в старых Виндзоровских угодьях,  вдруг ожил и заговорил трехсотлетний, почти высохший дуб. Он, конечно,  не каркал, как ворона, и не издавал вообще никаких звуков, и ни о каком сочувствии не просил. Дуб, —  наверное, какой-то своей частью  мирового сознания всех растущих на земле деревьев, —  понял, что уходит в небытие, и распахнул свою память случайно набредшей на него Лесе. С бесстрастностью наблюдающего  дерево записало в своем личном времени и теперь вдруг открыло то, что так долго хранило в себе, как-то предугадав, что это, его время, скоро исчезнет с земли и растворится в безликой клубящейся серой массе других памятей, жизней и историй.  Хотя, — кто знает? — был ли дуб бесстрастен, когда впитывал  происходящее рядом, коль так долго хранил и ждал момента, когда сможет сбросить с себя на другие плечи свою ношу? Леся так и замерла, с рукой, положенной на шероховатую, всю в морщинах,  поверхность почти угасшего дерева, почувствовав, что с ним что-то происходит, когда с другой его стороны появилась и застыла с вязанкой сухого хвороста чудная молоденькая девушка. В груботканном бежево-сером платье поверх светлой холщовой рубашки с завязанными на высокой девичьей груди тесемками, с маленькими покрасневшими от физической работы руками в свежих  и уже заживших царапинках, прижимая к животу только что собранные в лесу сучья, она глядела куда-то вдаль поверх Лесиной головы чистыми невинными глазами ребенка. Медно-рыжие, струящиеся из-под чепчика волнами,  волосы и бледно-золотые веснушки, рассыпанные по нетронутому загаром лицу с еще пухлыми по-детски щечками выдавали ее ирландское происхождение. Все еще невольно продолжая внутри себя любоваться образом, Леся перевела глаза туда, куда смотрела молодая служанка, и увидела вальяжного, одышливого господина в дорогом расшитом камзоле. Вокруг него кружила, кокетливо заигрывая и звонко перекликаясь на старо-английском, стайка легкомысленных девиц в несметных воланах, с ажурными зонтиками от солнца. Перешептываясь и пересмеиваясь, они то и дело указывали на кого-то. Компания явно замыслила что-то веселое и не совсем приличное. Что-то заставило тогда Лесю снова перевести внимание на дерево, и она с ужасом увидела сначала свисающую с него петлю из грубо свитой толстой веревки, болтающуюся на ветру, а вслед — поникшую в ней голову с потускневшей рыжью закрывающих лицо волос.

      Лесе еле удалось вырваться из вцепившейся в нее отчаянной хваткой, выплеснувшейся из дуба памяти. Несколько дней ее преследовали во сне и наяву незнакомые лица из далекого восемнадцатого столетия. Лесю трясло и знобило в горячке, и еще долго все ее существо не могло избавиться от того тяжелого, темного, страшного, что сбросил на Лесю старый дуб перед своим уходом. История оставила много загадок, и, когда горячка прошла, Леся не выдержала и вернулась на то самое место. Но увидела лишь огромный пень с еще свежей поверхностью и расчищенное от опилок пространство вокруг него. Спросить больше было не у чего, но Леся все же сделала попытку, подойдя к нескольким, намного более молодым деревьям неподалеку. Наивные и неотягощенные грузом чьей-то трагической судьбы, им ни до чего не было дела, кроме своих весен и зим. Они запомнили только освежающие дожди и сковывающий холодом  сокоток, перепевали Лесе монотонные свои песенки и ничего не могли добавить к истории старого дуба.

       Другая странная вещь случилась между ней и водой. Леся не очень хорошо понимала, почему время, отведенное для отдыха, люди проводят перед телевизором или «зависают» в нете. Лесе лучше всего одыхалось у воды. Кому — как, а ей вода помогает снять  волнение, успокоить душу, в стройный ряд привести мысли. Леся могла смотреть в водную гладь почти не моргая, совершенно забывая о беге часов, и однажды, мистическим образом,  объединилась с ней. Леся почуствовала это сидя на берегу небольшого озера розовеющим предзакатным вечером, — ни умом, ни сердцем, а непознанной, общей для всего сущего ширью поняла и приняла в себя озеро, как и оно, в тот же самый момент, приняло и втянуло в себя Лесю. Она почувствовала, как обменялась с ним сущностями, как обьединение их общих начал. У Леси появилась замечательная способность входить в воду, физически оставаясь при этом сидеть на берегу.  Она растворяла себя в озере блаженно, восторженно,  становясь самим озером и самой водою, теряя границы своего тела и расширяя себя от берега и до берега, от тонкопленочной маслянистой поверхности до песочно-илистого дна. Она чувствовала своей водой-кожей все шероховатости вместившего ее водяного ложа, всеми рецепторами пальцев-течений перебирала речной песок, ласкала и поила ивовые корни, свисающие над ее телом. Леся научилась проделывать такие фокусы с водною собою, какие и во сне не приснятся ни одному фокуснику. Ну, кто может додуматься почти мгновенно поменять местами голову и ноги?! Кому еще придет мысль почесать бока о шершавый бетон заграждений, сдерживающий воду в рамках приличия? Или взять и породниться со всей водой земного шара, запросто обменявшись с ней текущей в венах жидкостью? А можно, испросив у воды разрешения, войти и смыть с себя все, что прицепилось, прилипло ненароком или по злому умыслу, и выйти из нее в прозрачном защитном коконе, подаренном ею...

       Как и любая другая стихия, вода для Леси не являлась неодушевленной; чем больше Леся ее познавала, тем живее она казалась, пока и вовсе не появилась уверенность, что вода — субстанция одухотворенная, чувствующая, кем-то управляемая и мыслящая. И Леся даже находила этому подтверждения: с некоторых пор у нее появилась способность договариваться со стихией, чтобы прекратил лить дождь. Иногда дело доходило до абсурда: дождь не лил только над самой Лесей, в то время, как все вокруг мокли. Любой другой бы на ее месте списал все на случайные совпадения, но Лесе такой подход показался бы слишком легкомысленным. «Кто управляет водой? Кто исполняет мои просьбы?»  Леся хотела найти ответ. «Может,  он слышит меня?» И однажды он ей ответил. «Да, у дождя есть хозяин.» Слова прозвучали не в ушах, а в сердце, и Леся почувствовала, как его нежно что-то коснулось. Было хорошо и спокойно от этого прикосновения. «Если у дождя есть хозяин, то у хозяина должно быть и имя?» — догадалась спросить Леся в следущий раз, когда пошел дождь, а над ее головой среди туч снова образовался просвет. «Есть,» — опять послышалось Лесе. «Как тебя зовут?» — осмелилась спросить Леся. Она не надеялась узнать имя, но сверху что-то прошелестело. Никто не обратил бы внимания на этот шелест, но Леся умела слушать. «Хаошши...» — показалось ей, но Леся поняла, что не может разобрать еще какие-то звуки. «Хаошшим? Хаошшин?» — пыталась угадать она, но услышала только тихий смех. «Не угадала?» — расстроилась Леся.

 - Только наполовину. Остальные звуки люди не могут расслышать. Хаошши. Зови меня так! — прошептал хозяин дождя.

 Леся замерла от волнения и радости. Невероятно, но она разговаривала с ним.

 - Почему ты меня слышишь? — спросила, неуверенная, что он еще здесь. 

 - Потому, что ты сама — дождь.

 - Я — дождь?.. — изумилась Леся.

 - Смотри!

Леся почувствовала мягкий толчок снизу, где-то на уровне сердца, и невидимая сила оторвала ее от земли. У Леси перехватило дыхание, но страха она не испытывала. Кристально чистая сверкающая энергия пронзила  все ее тело, как платиновыми иголочками, вливая ни с чем не сравнимый восторг. Перед Лесей клубился молочный туман, и она поняла, что это и есть Хаошши. И тут же увидела себя. Она тоже стала клубящимся туманом и парила в небе, не ощущая собственного  веса.

  - Но как же так, ведь я же человек?! А ты — вода!

 - Странные вы, люди, — прошептал хозяин дождя, и Леся услышала легкий укор. Она поняла, что он имел ввиду. Все на Земле едино, все связано, все пронизано одним духом, и ничто нельзя отделить от другого.

         Хоть Леся и познала нечто такое, скрытое и завуалированное природой, она поняла, что то, что открылось ей — это лишь крошечный кусочек алмаза из огромного лучащегося всеми гранями бриллианта, вобравшего в себя все знания, реальности и возможности.

       Несколько раз Леся даже летала: пару раз в детстве, когда болела, и ртутный столбик все норовил выскочить за цифру 40, и когда она стала уже взрослой. Детские полеты не оставили почти ничего, кроме чувства самого полета и головокружения от него. Из более позднего запомнились узкоколейная железная дорога в обжимающем со всех сторон туннеле и оглушительный звук набирающего бешеную скорость локомотива, который нес ее, Лесю, к противному грязно-оранжевому солнцу. Солнце было фальшивым, подставным, Леся не хотела к нему и судорожно искала причину остановить локомотив. На полпути, у точки невозврата, закричала прямо в оранжевый диск: «Моя дочурка! Как же она без меня?!» Железный вагон по инерции прогромыхал еще немного вперед, потом противно заскрежетал тормозами, остановился и нехотя двинулся в обратном направлении. От того путешествия во рту у Леси до сих пор стоит привкус ржавчины и обмана, и ей хочется его забыть.

 

      Видимо, все в мире несет в себе характер дуальности, и, чтобы доказать это, сила, управляющая жизнью и смертью, вмещающая в себе всю бесконечную и, одновременно, такую простую вещь, которую люди обычно называют словом Истина, однажды подхватила Лесю и понесла ввысь. С первого мгновения внушив доверие  и не вызвав своим внезапным появлением ни малейшего намека на страх, поддерживая мягкими невидимыми руками понесла через слои реальностей, предусмотрительно накинув на Лесины глаза сотканное из тумана покрывало. Вознесла, отпустила руки, осторожно  сняла накидку. Солнце — в миллионы раз ярче знакомого всем, переливающееся золотистым, платиновым и белым, как радужно-сверкающий на морозе первый снег, — занимало все, что только можно было охватить вокруг. Леся предстала покорной песчинкой в океане времени и пространства, оголенной точечкой жизни, какие тысячами появляются и исчезают с Земли каждое мгновение, и на нее — ничтожную и прозрачную — из Солнца излилась Любовь. Ни описать, ни измерить ее не смогла бы ни Леся, ни кто- либо другой: это было бы невозможно. И тем более, невозможно понять, как может Солнце замечать все эти песчинки, знать каждую и купать в своем щедром неиссякаемом источнике Любви и Света...

       Леся прошла до конца аллеи и свернула на тропинку. Под ногами раздался треск хрустнувшей сухой веточки. Легкая поступь сделалась еще мягче, — чтобы не потревожить покой обитателей парка. Не заметила и задела гибкую веточку дикой вишни; на смуглую кисть скатились прозрачные капли.

       Скольжение в реальностях — очень редкое дарование, мало кому известное. Это Леся поняла давно, наблюдая за людьми. Каждый живет в своей реальности, — радостной или тягостной — но никто не в силах разглядеть хотя бы соседствующую со своей собственной и, тем более, примерить ее на себя или удержать. Этот дар появился у Леси с рождения, и она не знала, кто ей его передал. Да, и не задумывалась раньше об этом. Для Леси он был естественен, — как естественно для кого-то иметь вьющиеся от природы волосы или, скажем, — что более редко встречается, — глаза разного цвета. Просто в какой-то момент она поняла, что может менять реальность, которая ей надоела или не нравится, на другую, как меняют пластинку на граммофоне в старом забытом кино. Когда Леся начала более внимательно относиться к этой способности, исследовать ее, проделывая эксперименты, и развивать, в чем немало способствовали жизненные обстоятельства, то пришла к мысли, что не может лишь она одна это знать и уметь, что должны быть и другие люди, кому дана способность выбирать реальность, в которую можно войти по своему желанию. Но не каждый может осознать, как много он может сделать, — предполагала Леся, — если только признает ее и разовьет. Это как любой талант — музыкальный ли, художественный или математический:  есть у многих, но не все раскрывают и реализовывают его в жизни. Так и становятся потенциально гениальные художники и математики неплохими малярами и бухгалтерами, к примеру. И это далеко не худшее из того, кем они могут стать или какую жизнь для себя выбрать. Гораздо хуже, когда талант совсем попирается, и творческий потенциал, поменяв положительный свой заряд на отрицательный, становится разрушительной энергией для ее носителя и окружающих людей.

         Леся и сама толком не смогла бы объяснить, как отличает реальности друг от друга. Но, несомненно, для нее они все были разными, хотя походили, как две, как три, как много, очень много капель воды, как отражения во множестве зеркал. Лишь очень внимательному наблюдающему откроется, что оригинал, отраженный в первом зеркале, отличается от отражения в последнем. И чем больше этих отражений, тем сильнее отличается первое от последнего — за счет несовершенства зеркальных покрытий, искажений и искривлений образа. Леся чувствовала, знала разницу и отсортировывала разные слои действительности по запаху, по вкусу, по цвету, наконец. Реальность, в которой ожила память одряхлевшего дуба, несла запах умирающей листвы, поросшего мхом камня, старой антикварной мебели, верно прослужившей не одному поколению. В целом, она пахла перегноем, — не бесполезным, а тем, который оплодотворит почву и даст силы новым всходам, надо лишь взять лопату и перенести удобрение на свежевскопанные грядки; так чувствовала Леся.

   В пространстве, где с Лесей разговаривали птицы и животные, дышалось легко, воздух там чист и прозрачен, и сердце бьется в легком, учащенно-поверхностном, ритме. Леся сама себя чувствует там птицей или — кошкой, к примеру. Там все просто и понятно.

       Но не всегда Леся скользила в параллельных или более высоких мирах. Есть и другие слои реальности, куда она, если б могла, никогда не соскальзывала. В них нет чистых и радостных красок, и даже глубину черного цвета похитили и растащили, заменив зловонной болотной жижей. Там мучают дурные предчувствия, и живут люди — призраки, не знающие ни покоя, ни радости, и даже тень свою принимающие за врага. Люди там хуже самых кривых зеркал  искажают реальность и населяют ее кошмарами из своих снов, так и не очнувшись по утрам. Впрочем, их жизнь и есть кошмарный сон, — догадалась Леся. После посещения этих слоев ее еще долго тошнит и пошатывает, словно они выбивают из нее стержень, на котором она построена, и потом, возвращаясь, приходится вновь искать эту опору, эту основу и собирать себя вокруг нее, надстраивая по частям, соблюдая все гармонические законы и законы баланса и равновесия. Малейшая допущенная ошибка при сборке грозит тем, что можно так и остаться полусобранной,  не вернуться назад или зависнуть между мирами. Но однажды Леся перестала сопротивляться и отбросила страх; она поняла: и эту реальность надо познать,  изучить ее сильные и слабые стороны и суметь использовать свои знания, чтобы быть предупрежденной и вооруженной перед ней. Леся думала не день и даже не один год, колеблясь в выборе решения, но, в  конце концов, определилась для себя раз и навсегда: придет время, когда этой реальности придется с ней считаться!

   ...Еще одна, почти заросшая, тропка меж густых кустов зеленого олеандра. Леся свернула на нее и,  отодвинув мягкую ткань рукава, взглянула на часики. Было ровно двенадцать дня. У Леси еще оставалось свободных полчаса. Она поднялась  на пригорок, и вот она — почти круглая поляна с притулившимся сбоку прудиком. Спиной к Лесе в новом — как показалось ей, — черном пальто, в поблескивающих лаком ботинках сидел на корточках мужчина, склонившийся над странным предметом. То, что лежало перед ним на траве, и на что он смотрел, напомнило Лесе своим цветом алые паруса из романа Грина. Мужчина спиной почувствовал присутствие человека, встал и повернулся, подхватив алеющее с земли. В руках у него был красный воздушный змей.

 - Полетаем? — предложил  неожиданно Лесе, улыбнувшись и подмигнув при этом.

Среднего возраста, лет тридцати- тридцати пяти, не больше, с тонкими, но густыми, спадающими на воротник волосами цвета морского песка.

 - Легко, — улыбнулась и Леся. Ни настороженности, ни тревоги не было, и она открыто взглянула в его глаза.

      Глаза! Ничем особенным не примечательные внешне, голубовато-серого, разбавленного водой, оттенка, они скрывали внутри бездонные воронки зрачков, которые двумя пульсарами, черной дырой загипнотизировали, закружили, втащили вовнутрь. Единственное, за что еще успело краешком ухватиться, как за соломинку,  Лесино сознание, было алое полотно в руках незнакомца. Подхваченный вдруг налетевшим ветерком, змей взмахнул и затрепыхался на уровне песочной шевелюры, ограниченный в своей свободе бечевкой, которую держал в пальцах незнакомец. Лесино тело утеряло вес, дорожка под ногами поплыла, и Лесе ничего другого не оставалось, как только зафиксироваться и сознанием повиснуть  на змее. У самого лица не мигали  глаза-пульсары.

 - Ты кто?

Незнакомец задал совершенно обычный вопрос. Все люди кем-то являются. Но неожиданность этого вопроса заключалась в том, что задал его так, будто он-то отлично осведомлен о том, кто такая Леся, только хочет удостовериться, что она и сама это знает, и понять ее собственное отношение к своему статусу. И хотя лицо незнакомца улыбалось, и в голосе прозвучали игривые нотки, Леся почувствовала себя, как на экзамене: комиссии предстояло вынести вердикт, — разрешить перейти на следующий курс или отчислить за неуспеваемость. У Леси было смутное ощущение своей ответственности перед вопрошающим, хотя и видела она его в первый, — а, может, и в последний — раз в жизни. Да, и видела ли вообще?! С момента встречи на поляне четко сформулировать для себя, что, собственно, с ней сейчас  происходит, Леся не могла: она не знала, игра ли это воображения, просто случайная встреча с любителем странных шуток или что-то гораздо большее.

- Скользящая по реальностям, — на секунду растерявшись сказала Леся.

Ей даже мысль в голову не пришла ответить, что она — обыкновенная продавщица в небольшом магазинчике музыкальных инструментов, занятая на работе три дня в неделю, а остальные четыре дня — мать, жена и домохозяйка, с тихой радостью исполняющая свои женские обязанности, удовлетворенная спокойным и размеренным течением жизни и разбавляющая некоторую ее пресность невинными увлечениями — рисованием, чтением  книг и бренчанием на гитаре, когда ее никто не может слышать; Леся была довольно стеснительной натурой.

 - Ты уже не Скользящая, а Наблюдающая Реальности.

Незнакомец оказался ничуть не удивлен ее ответу.

- Потому, что уже научилась различать, вынимать и развертывать, задерживать и возвращаться в ту реальность, какая тебе нужна. А скоро будешь и управлять ими, — выбирать и фиксировать, изменять и корректировать   - и не только для себя, а для многих, очень многих людей — те, чистые реальности,  которые звучат на верхней ноте «си». Ты хорошо их знаешь.

  Леся сразу вспомнила миры, звучащие на этом звуке. Они отличаются особенной яркостью, сила притяжения к земле в них гораздо меньше, воздух чист и звенящ; у деревьев, людей и животных единый язык, ни у кого нет тайн друг от друга, там даже мысли чисты и прозрачны, и нет ни в ком ничего такого, чего они хотели бы скрыть или от чего хотелось бы спрятаться. В таких реальностях хочется остаться навечно, радоваться, дарить и принимать  любовь.

 - Но при этом тебе придется втягивать в себя, очищать и нейтрализовывать отравленную людскими деяниями и мыслями энергию тех, других.

  Незнакомец слегка поморщился. В желудке у Леси низ поменялся с верхом, ее затошнило.

 -  И назад в мироздание отдавать энергию уже в чистом виде, — незнакомец закончил свою мысль.

Леся не заметила, как открылся ее рот.

 - Да! Чуть не забыл! Тебе еще надо будет научить этому других.

 Вот так вот, легко и просто добавил незнакомец, как будто Лесе надо было взять и научить подругу   жарить омлет.

  - Но это не сейчас, а когда тебя изберут Хранительницей,  - совершенно спокойно произнес незнакомец.

 «Он — что? Шутит, что ли?» — Леся даже попыталась улыбнуться. Хоть она и не знала, кто такая эта Хранительница, но почувствовала колоссальную ответственность,  поняла, что вопрос с ее вероятностным назначением на эту роль уже оговорен, возможные кандидатуры известны,  и ее отказ — без уважительной причины —  никто не примет. А какая в данном контексте  может быть уважительная причина, Леся не знала. «Почему именно меня?» — не могла понять Леся. Ведь даже в школе к доске она выходила через силу и до сих пор забывает слова и краснеет, когда надо произнести тост. Незнакомец продолжал.

 - Дар дается каждому при рождении. Отказаться от дара — это преступление против души и совести.   Ты оказалась способней многих из немногих, кто принял его. Теперь настало время идти дальше. Ты должна будешь стать соединительным звеном не только между слоями реальностей, но и между людьми. Но сначала научись удерживать на границе своего разума то, что существует в каждом из миров и в каждом человеке . Когда ты освоишь это, ты сможешь держать в своей памяти все, что было, и все, что есть, и использовать для строения будущего. Отчитываться придется перед Главным Архитектором.

Незнакомец замер, прислушиваясь к одному ему слышимому зову. Каким-то седьмым чувством Леся поняла, что он все сказал, и разговор приблизился к концу.

 - А ты кто? — решилась спросить его на прощание.

 - Ну, ммм-м-м... Считай, что я — Ангел. Еще успеем познакомиться поближе, — потом. Спустился с заданием. И, вот, змея позапускать. В детстве так и не довелось.

Незнакомец высвободил бечевочку, и алый змей радостно вырвался на свободу. Леся провожала его взглядом. И тут она спохватилась: ей надо, ей просто необходимо узнать больше! Она хотела расспросить Ангела, но его уже нигде не было. Леся почти машинально взглянула на часы. Было ровно полдень.

 

 

16 февраля 2012